Между повестью Виктора Пелевина «Омон Ра» и кинокомедией Романа Качанова и Ивана Охлобыстина «ДМБ» есть немало сходств. Оба произведения обращаются к современному их авторам милитаристскому контексту и доводят привычную армейскую действительность до абсурда.

Можно обнаружить и более конкретные сюжетные пересечения. Так, схожи участи Ивана Трофимовича Попадьи и Бомбы, оказавшихся на потеху властным структурам в шкурах диких животных. Сходство присутствует и между посвящением Пелевина «Героям советского космоса» и слоганом фильма: «Солдатам и сержантам /матросам срочной службы посвящается!»

Если учесть интерес Ивана Охлобыстина к современной русской литературе, нетрудно предположить, что ранняя проза Пелевина могла повлиять на сценарий «ДМБ». Однако значение этой связи не сводится лишь к слоганам или сюжетным совпадениям. Авторы фильма развивают пелевинскую проблематику – возможно, даже не осознавая этого.

Одной из центральных тем «Омона Ра» является власть языка над человеком, сила дискурсивных практик как механизмов воздействия на него. Военное училище, в которое попал главный герой Омон, служит советскому проекту, участвует в необходимом для него освоении космоса. Однако за яркими формулировками о «подвиге» и «долге» в этом деле скрывается работа советской идеологической машины. Она в пелевинском мире подчиняет себе человека, превращает его в средство достижения великой государственной цели, тем самым отправляя его на неминуемую смерть. И каждый подобный акт насилия получает торжественное словесное оправдание, представляясь героическим подвигом самого человека.

Так, Омон становится космонавтом-смертником, пилотом «автоматического», со слов Начальника полёта, лунохода, для передачи в космос слов «МИР», «ЛЕНИН» и «СССР» – ключевых символов советского идеологического языка. Фактически такой системе и не нужен сам Омон как личность: ей требуется механическая кукла, имитирующая блок автоматического управления, тот самый автоматон, действующий в соответствии заранее сочиненному героическому сценарию.

В «ДМБ» эта тема получает своеобразное развитие в рамках постсоветской действительности. Армия больше не выглядит монолитным орудием великого государственного проекта, защитой советских ценностей и смыслов. Она предстает маргинальным пространством, где соседствуют алкоголизм, наркотики, дедовщина и некомпетентность старших по званию.

И всё же армия сохраняется как институт. Её устойчивость поддерживается теми же самыми идеологическими механизмами: словами о «долге», «дисциплине», «выправке» и «защите Родины». Особенно показателен в этом отношении образ прапорщика Казакова, который произносит рассуждения о военной службе и порядке, но при этом даже не способен в трезвом виде доставить призывников из распределительного пункта в штаб. Официальная риторика здесь вступает в прямое противоречие с поведением её носителя.

Любопытны в этом отношении и другие герои «ДМБ». Постсоветская армия уже не способна предложить им цель, превосходящую их частные интересы. Это особенно заметно в поведении представителей командования: вместо того, чтобы быть образцом дисциплины, они играют в русскую рулетку, охотятся на свинью и видят «красное и зеленое НЛО». Главные же герои не противопоставляют себя системе, но осваивают её абсурдные правила и находят внутри неё удовлетворения уже своих собственных потребностей.

Такое различие двух произведений отчасти соответствует и историческому контексту. В переходный для страны момент спешно устранялась видимая атрибутика: советская символика, памятники. Однако система дискурсивного подчинения сохранялась в прежнем виде.

Именно в этом смысле «ДМБ» можно рассматривать как постсоветское продолжение «Омона Ра». Если у Пелевина человека готовят к надуманному, жестокому, но все-таки объявленному необходимым для страны подвигу, то у Качанова и Охлобыстина уже никого всерьез ни к чему не готовят, маскируя отсутствие смысла прежними речевыми механизмами. Система по сути продолжает воспроизводить себя без какой-либо видимой цели. Выражаясь словами классика: «Это вам не это!»